Время помнить
1919—1999
Фамилия Розанов
Имя Василий
Отчество Васильевич
Год, месяц, число рождения апрель 1856
Место рождения Ветлуга Костромской губернии
Вероисповедание православное
Кто были родители? Отец — мелкий чиновник лесного ведомства, мать — дворянка, урождённая Шишкина.
Краткая история рода — не знаю дальше родителей, но дед был священником.
Ход воспитания и образования. Под каким умственным и общественным влиянием оно происходило. Отца потерял 3-х лет (в Ветлуге или Варнавине), и одновременно мать с 7-ю детьми переехала в Кострому ради воспитания детей. Здесь купила маленький деревянный домик около Боровкова пруда. Только старшая Вера и старший брат Николай… учились отлично, прочие плохо или скверно. Не было ни учебников и никаких условий для учения…
В своих зрелых литературных работах Василий Васильевич часто обращался к образам и впечатлениям тех далёких костромских лет. Может быть, по причине их безрадостности и безысходной тоски ассоциировались иногда они в его мыслях с непрерывным серым дождём:
“… Я спал на сеновале, и вот, бывало, открыв глаза (дитя), видишь опять этот ужасный дождь, не грозовой, не облачный, а “так” и “без причины”, — просто “дождь” и “идёт” и “шабаш”. Ужасно. Он всегда был мелок, этот ужасный особенный дождь на день и на неделю. И куда не заглядываешь на небо, хоть выбредя на площадь (наш дом стоял на площади-пустыре), —нигде не высмотришь голубой обещающей полоски. Всё серо. Ужасная мгла! О, до чего ужасно это впечатление дождливых недель, месяцев, годов, целого детства — всего раннего детства”.
Много строк посвящено костромскому детству в трилогии “Уединённое” — “Опавшие листья”. Боль несправедливых обид, горечь ранних утрат, пережитых в детстве, — всё это нашло отражение на страницах этой уникальной книги, признанного шедевра русской литературы “серебряного века”.
Окончив Нижегородскую гимназию, а затем Московский университет и учительствуя в Брянске, молодой Розанов пять лет самостоятельно пишет книгу, названную им “О понимании” и издаёт её на собственные средства. Много споров и насмешек вызвал этот философский опус молодого мыслителя. Знаменитый русский философ Владимир Соловьёв дал такой отзыв: “Этот труд замечателен тем, что Розанов, не читавший Гегеля, собственным умом дошёл до того, до чего дошёл Гегель. Я думаю, что этого не нужно было делать — проще было научиться читать по-немецки…” Но без собственного осмысления бытия не состоялся бы и будущий Розанов публицист и писатель.
Несколько позже, будучи преподавателем Елецкой гимназии, Розанов с другом Первовым делают первый в России перевод с греческого “Метафизики” Аристотеля. Много работает он и над изучением древнейшей истории, особенно древнеегипетской и древнееврейской. Ещё в университете увлёк молодого мыслителя Ветхий Завет. В результате — небольшая статья в “Русском вестнике” весной 1890 года “Место христианства в истории”, признанная Шперком, Соловьёвым и другими видными философами и публицистами. Василию Васильевичу постепенно открывается путь от бедного провинциального учительства к столичным философским и литературным кругам.
В начале века, после переезда в Петербург, Розанов становится одним из организаторов религиозно-философского общества, близко сходится с известными писателями, художниками, общественными деятелями. Сотрудничает в таких журналах, определивших “серебряный век” русского искусства, как “Мир искусства” и “Весы”.
С 1900 года Розанов — штатный сотрудник газеты “Новое время”, консервативнейшего в то время издания А.С. Суворина, любимой газеты Николая II. Являясь в политике убеждённейшим монархистом, он, тем не менее, публикует сотни статей в журналах самых разных политических ориентаций, часто под псевдонимами, “для конспирации”. По оценкам специалистов, только для “Нового времени” им написано около 5000 статей.
В первом десятилетии им выпущено несколько монографий-сборников публицистических работ: религиозно-философских (“Тёмный лик”, “Около церковных стен”, “Люди лунного света”), литературно-критических (“Литературные изгнанники”, “Среди художников”), нравствтвенно-воспитательных (“Сумерки просвещения”, “Семейный вопрос в России”) и ряд других.
В начале 10-х годов начинается новый этап его творчества. Впрочем, вышедшее в 1912 году “Уединённое” знаменовало собой не только этап творчества самого Розанова, но и, по признанию многих современников, новый этап в русской литературе вообще. Книга была настолько непривычна, что первоначальный тираж был конфискован комитетом по делам печати. За “Уединённым” последовали “Опавшие листья” — 1-й короб (1913 г.), 2-й короб (1915 г.). По сути, исповедальная проза нашего выдающегося земляка продолжалась до конца его жизни. Из продолжения “Опавших листьев” — “Мимолётного”, при жизни опубликовано совсем немного. Да и “Апокалипсис нашего времени” — последняя крупная работа — как по духу, так и по форме является продолжением “Уединённого”.
В этом доме умер Василий Рзанов. Современная фотография.
“Революционеры берут тем, что они откровенны”, “Хочу стрелять в брюхо — и стреляют” (“Опавшие листья”). Естественно, что человек с такими взглядами не мог “принять революцию”, и начало её стало началом его быстрого угасания. Вынужденный переезд из неспокойного Питера в Сергиев-Посад, гибель сына и одной из дочерей, болезнь жены, потеря большей части имущества и главной его отрады — книг и коллекции старинных монет подорвали его здоровье. Осенью 1918 года с ним случился инсульт.
Розанов — Горькому
20 января 1919 г., Сергиев-Посад.
“…Сейчас всего больше я устал, состояние здоровья моего крайне слабо, и, кажется, безнадёжно. Странное чувство я ощущаю: прежде всего потеря всего плана тела; я не знаю, не понимаю, как я себя чувствую, какая-то изломанность всего тела, раздробленность его. Всего лучше сравнить состояние моего тела с чёрными водами Стикса; оно наполняется холодной водой с самой ночи…”
23 января (ст. стиля) Василия Васильевича не стало. Отпет он был о. Павлом Флоренским, похоронен в Черниговском скиту (Сергиев-Посад).
Холодные воды подземного Стикса поглотили тело писателя. Но и память о нём и его наследии жила недолго. По крайней мере, на Родине. Можно сказать, что с отплытием в 1922 году “философского парохода” с Бердяевым, Струве, Франком и др. цветом нации, душа Розанова канула в Лету…
Возвращение её в конце 80-х – начале 90-х было бурным. Количество статей, связанных с именем Розанова в литературно-критической публицистике за этот период — огромно, не говоря уж о таком уникальном литературном явлении, как «Бесконечный тупик» Д. Галковского, явившимся чистым отражением исповедальной розановской прозы на русскую литературу последней четверти ХХ века. Да и по номенклатуре книг, изданных в постперестроечные годы, Розанов превзошёл не только Бердяева, Флоренского, Мережковского, но и такого гения русской литературы, как В. Набоков. В чём тут дело? Дело в том, что Розанов — пророк. Читая его, ощущаешь дух его времени, но многие его мысли — словно про нас. По Библии есть время жить, есть время умирать. Сегодняшняя истерзанная Россия ближе к последнему. Но у Бога всегда есть время помнить. И живым и мертвым…
«Корень рождения моего…»
Вокруг творчества В.В. Розанова в начале ХХ века кипели жаркие споры, а личность писателя и по сей день остаётся удивительной психологической загадкой для исследователей и почитателей его таланта.
“Корень рождения моего дву-составен: Матери, Отца. Как же мне не иметь двое-душия, двое-мыслия, двуволия. <…> Да и далее в глубь: две бабки, два деда, Четыре прадеда и четыре прабабки…”,
— размышлял писатель, пытаясь понять истоки той силы и слабости, которые заключала в себе его природная натура. Волею обстоятельств знания В.В. Розанова в этой области были настолько скудны, что вряд ли эти попытки были плодотворны. На вопрос анкеты Нижегородской архивной комиссии о краткой истории рода он отвечал: “Не знаю дальше родителей; но дед был священником”.
Из документов, хранящихся в фондах Государственного архива Костромской области, известно, что не только дед, но и прадед писателя, Никита Иванов, был священником. Он служил (1802 г.) старшим священником Николаевской церкви села Николо-Шири Кологривского уезда. Двоюродный дед, Климент Никитич Елизаров — священник Ильинской церкви села Ильинского того же уезда. Он с 1799 до 1840 года исполнял должность благочинного I округа Солигаличского духовного правления. Двоюродный дядя писателя, Иван Климентьевич Елизаров, после окончания Костромской духовной семинарии с 1824 по 1849 год служил преподавателем в Макарьевском духовном училище; в последние годы службы преподавал латынь в старших классах.
Николай Фёдорович Розанов — дядя писателя (о нём, как о лучшем ученике семинарии в 1848– 1854 гг., упоминал его сокурсник, известный церковный историк Е.Е. Голубинский) — священник с даром проповедника. Тексты его проповедей не сохранились, но по свидетельству прихожан Успенской церкви села Холкино Ветлужского уезда, где он служил с 1866 по 1887 гг., — “поучения его, которые всегда говаривал он не по книгам, а прямо от себя, от своего ума и чувства, были близки к нашей жизни и до глубины души трогательны…”
Двоюродные братья писателя и их дети, продолжив родовую традицию, также избрали для своей деятельности духовное поприще. Без преувеличения можно сказать, что Елизаровы-Розановы старинный — в пяти поколениях, а может быть, и больше — костромской род священно-церковно-служителей.
Служили Елизаровы-Розановы в разных приходах Костромской епархии, но долее всего (с 1816 по 1930 гг.) — в Рождества-Богородицкой церкви села Матвеева Кологривского уезда. В Матвееве и по сей день хорошо помнят и чтут род священнослужителей Розановых. И если первый из них, дед писателя Фёдор Никитич Елизаров, завершил свой земной путь, отстроив новый летний главнопрестольный храм (1845-1855 г.), то его правнук и двоюродный племянник писателя о. Павел Розанов в 1930 году был отлучён от службы, судим тройкой ОГПУ и отправлен в ссылку на 3 года, к которым позднее прибавили ещё 10. Освободившись из заключения в 1946 году Павел Петрович заезжал в Матвеево проститься с родными местами. Дом его родителя, священника этого села Петра Николаевича Розанова, в котором проживал и сам он с женой и дочерью, был давно конфискован и отдан под сельсовет. Церковь с 1937 года закрыта — в ней располагались мастерские по ремонту сельхозтехники. С семьёй он расстался ещё в начале ссылки, не желая подвергать опасности жену и дочь как родственников “врага народа”. По воспоминаниям односельчан, “побыв три дня на родине”, Павел Петрович уехал из Матвеева — “куда-то на юг”, “в Краснодарский край”, где и служил священником в одной из церквей уже до конца жизни. Как истинный духовный пастырь, он долгое время поддерживал переписку со своими бывшими прихожанами, порой сопровождая письма денежными переводами для тех, кто остро нуждался в тяжёлое послевоенное время. Письма о. Павла учили терпению и кротости, наставляя на путь честной и праведной жизни.
В этом селе в семье священника Фёдора Никитича Елизарова родился и вырос отец писателя — Василий Фёдорович Розанов (ок. 1820–1861). Образование получил в Галичском духовном училище и Костромской духовной семинарии, и, хотя утратил родовую фамилию и встал на путь светского чиновника, всё же нет никаких оснований считать, что опыт жизни, полученный в доме родителей, и двенадцатилетнее обучение в духовных учебных заведениях не сформировали в нём характера, определённых взглядов, привычек, пристрастий, которые впоследствии оказали влияние и на атмосферу его собственного дома.
Сегодня в селе Матвееве по-прежнему стоит, правда изрядно обветшавший, дом священников Петра Николаевича и Павла Петровича Розановых. Церковь, построенная в бытность деда писателя начальным иереем, разрушена. Представителей рода Елизаровых-Розановых в селе не осталось.
Кострома и костромичи
Въ Костромѣ археологическiй съѣздъ. Любознательные люди, глазъ которыхъ устремленъ въ древность и въ этнографiю, эту пребывающую древность, со всѣхъ концовъ съѣхались туда. Друзья, одинъ тифлисецъ и одинъ харьковецъ, шлютъ оттуда письма мнѣ полныя одушевленiя и почему-то любовью къ самому мѣсту съѣзда, городу Костромѣ. Въ Костромѣ теперь большой праздникъ; она открываетъ у себя Романовскiй музей, гдѣ будутъ храниться говорящие камни старины, и уже похожiе на камень какiе-нибудь хартейные (пергаменные) свитки и всякiя письменныя и печатныя драгоцѣнности.
Это хорошо. Желательно, чтобы богачи-магнаты, какихъ, кажется, въ Костромѣ нѣтъ, а по Россiи ихъ много, приняли участiе средствами въ этомъ Романовскомъ музеѣ. Впрочемъ, сорокъ лѣтъ назадъ въ Костромѣ, уже за городомъ были богатыя фабрики Шипова, Мухина, и, кажется, Зотова. Живы ли онѣ теперь? Онѣ стояли за городомъ. Въ ихъ черныхъ трубахъ, неизмеримо огромныхъ корпусахъ, а особенно въ страшно сильныхъ кулакахъ «фабричныхъ^костромичи видѣли что-то пугающее, страшное, неодолимое. Я самъ помню, как меня мальчикомъ, сталъ колотить подростокъ съ фабрики,- безъ всякой причины встретивъ на улицѣ. Я наклонилъ голову и спину: ^только бы не по лицу,- остальное не важно. И только бы не убил^. О сопротивлении не было и мысли.
Костромичи народъ тихiй и мокрый отъ постоянныхъ дождей. Есть поговорка, сложенная ими о себѣ:
Кострома Такая-то сторона.
В это «такая-то» вставлено другое слово, не очень печатное. Какъ я узнал уже взрослымъ, «Кострома» есть имя языческого божества, должно быть женскаго или бабьяго, которое перешло въ названiе города. Но, конечно, сами костромичи объ этомъ не знаютъ; это имъ должны теперь внушить археологи.
Самъ городъ представляетъ собою смѣсь огромныхъ и красивыхъ, все новыхъ казенныхъ зданiй и небогатыхъ обывательскихъ домовъ, которые къ окраинѣ переходятъ въ рухлядь. Я жилъ въ рухляди. Какъ за уголокъ завернуть, выходила улица въ поле; и немножко еще пойти - открывались мельницы съ ихъ огромными фантастическими крыльями. А тамъ и лѣса съ грибами. Тутъ, на всполье, стояла старая-старая береза, уже безъ листьевъ, помнится. Вѣрно теперь ее срубили «для благоустройства».. По березѣ этой узнавали что «уже близко домъ». А «домъ» - это было царство небесное для усталого до послѣдняго изнеможенiя собирателя грибовъ. Въ страшный лѣсъ я, конечно, ходилъ съ большими. У большихъ большой шаг: за ними бѣжишь, бѣжишь, и никакъ они не остановятся. Не обращаютъ никакого вниманiя.
Лѣса еловые. Сосенъ я не помню, должно быть оттого, что на сосну надо поднимать голову кверху, а ель вся передъ глазами и ея невозможно не замѣтить, даже маленькому. Грибовъ было множество. Однако полныя верхомъ корзины несли только какiя-то «знающiя мѣста бабы», должно быть колдуньи. Онѣ были старыя и всегда серьезныя, уходили въ лѣсъ съ разсвѣтомъ. А когда мы шли въ лѣсъ, часовъ въ семь утра, онѣ уже возвращались назадъ. Мы собирали корзины до половины. Грибы - боровики. Ягодъ не помню, кромѣ нашей домашней «садовой малины», кислыхъ яблокъ, и, как «объядѣнья» - вишенъ и крыжовника.
Костромичи все «акаютъ». Говоръ ихъ прелестенъ по мягкости, благозвучiю и нѣкоторой гортанности. Говорят «бываатъ», а не «бываетъ».
Изъ лѣсу прiѣзжали къ намъ угольщики, продавать на базаръ уголь, такъ какъ мы жили около «Сенной полщади», со всякимъ громоздкимъ товаромъ. Прiѣзжали съ вечера и ночевали, а рано утромъ везли уголь на базаръ. Когда они садились «хлебать»(ужинать), всегда я сидѣлъ передъ ними и смотрѣлъ имъ въ рты. Очень вкусно казалось, оттого должно быть, что они ѣли съ аппетитомъ. Руки и лица ихъ были черныя отъ угля (отъ налета), а души, должно быть, бѣлыя. За ужиномъ неумолкаемо шелъ говоръ, смехъ и прибаутки. Такого веселаго народа я потомъ не видалъ: горожане много угюмѣе, печальнѣе. «Ну, чадо мое гороховое»... такъ это и звучитъ въ ухѣ. Особенные же весельчаки были старики. Молодежь была серьезнѣе.
После грибовъ самое большое удовольствие была ловля раковъ. Для этого отправлялись «в ночное» на рѣку Кострому, сливающуюся тутъ же съ Волгою. Рѣка Кострома несравненно глубже Волги; такъ глубже, что уже за 2 сажени отъ берега имѣетъ сажени двѣ глубины, и дальше - многосаженная глубина. Зависитъ, конечно, отъ крутыхъ береговъ, падающихъ прямо внизъ въ этомъ мѣсте: мнѣ же отъ глубины ея, а можетъ быть и оттого, что Волгу я зналъ только «теоретически», Кострома казалась уважительнѣе и грознѣе Волги. «Чуть оступился съ плота и упалъ въ воду - спасенья нѣтъ». Въ Волге же смерть не была такъ близка и неизбѣжна. Ловили сѣтками изъ мочала, сплетенными крестъ-на-крестъ на обручѣ отъ испорченной кадки, кладя на нее камень (грузъ) и приманку. Раки были черные и огромные или красные небольшiе. Наслажденiе видѣть, какъ 2-3, иногда 4 рака расползаются отъ приманки въ сторону, къ краямъ сѣтки, но еще не доползли до края, и вотъ быстрымъ движенiемъ выхватываешь сѣтку изъ воды и хватаешь раковъ! Это наслажденiе ни съ чѣмъ несравнимо. Изъ воспоминанiй о классической гимназiи ловля раковъ - единственно отрадное въ моей памяти.
Ночью зажигали костеръ и пекли раковъ поменьше, побольше берегли домой. Холодно. Пронизывающая сырость. Чуть-чуть дремота, не могущая перейти въ сонъ. Но вотъ толчокъ въ бокъ старшаго: показалась утренняя зорька. Торопливо спускаемся внизъ, перешагиваемъ (осторожно) съ плота на плотъ и подымаемъ съ вечера закинутыя сѣтки: первый уловъ всегда хорошiй.
Осенью, съ сентября, начинались дожди. Они были ужасны: съ утра мороситъ, вечеромъ мороситъ, всегда мороситъ. Дождь косой, непрiятный, въ лицо. Стоишь на крыльцѣ, поутру: опять дождь, безнадежный. Ни выйти, ни поиграть. Сиди дома. А дома одно удовольствiе: географiя Корнеля со своими проклятыми островами и полуостровами, да 90-й псаломъ царя Давида.
Безнадежно! И я плакалъ.
Имя Сусанина всѣ знаютъ въ Костромѣ; грамотные и неграмотные. Сусанинъ - слава Костромы, гордость Костромы. От Сусанина всѣ костромичи - патрiоты. Умереть за царя, уморить ляховъ (имя «Поляковъ» въ низшемъ классѣ неизвѣстно) - мечта, кажется, съ дѣтства. Непонятна маленькая неделикатность: отчего бы разъ въ годъ не командировать московскую оперу въ Кострому для представленiя тамъ «Жизни за Царя» Глинки? Это такъ дешево, костромичи своимъ перкраснымъ духомъ такъ заслужили этого, серьезная благодарность къ Сусанину естественно внушаетъ эту мысль, а плоды непремѣнно были бы такъ хороши. Воспитанники гимназiи, семинарiи, Григоровской женской гимназiи и городскихъ училищъ непремѣнно должны бы видѣть въ картинахъ и звукахъ величайшее событiе своего города. Но наши министры просвѣщенiя, все такiе «патриоты», не догадались выпросить этого простого и легкаго распоряжения.
Памятникъ Сусанину - хорошъ. Онъ «губернский», скромный, не столичная краса: но закругленъ въ мысли и формѣ. На круглой колонѣ бюстъ Михаила Ѳеодоровича въ шапкѣ Мономаха; у подножiя колоны - молящiйся Сусанинъ, прижавъ руки къ груди, стоитъ на колѣняхъ. Все это - на кубическомъ постаментѣ, одна сторона которого покрыта барельефомъ, изображающимъ, помнится, сцену убiйства въ лѣсу Сусанина «ляхами».
Единственная политическая тема, занимавшая въ то время и низы, заключалась въ вопросѣ: «кто выше. губернаторъ или архiерей». Ибо ихъ было по одному въ каждомъ городѣ. Соглашались, что «можетъ быть губернаторъ выше архiерея, но зато московскiй м}трополитъ выше губернатора». Послѣднее почему-то составляло утѣшенiе.
Изъ церквей помню Козьмы и Дамiана, ближайшую; Алексѣя Божiя человѣка - въ сторонкѣ; Покрова Богородицы - много подальше, но зато великолѣпную.
Директоръ гимназiи Шафрановъ, инспекторъ Рогозниковъ, батюшка Виноградовъ, учитель русскаго языка - Мусинъ, французскаго - Моренъ, были прекрасные люди и педагоги. Потомъ были классики, но уже сухiе и страшные. Изъ Чеховъ. По моему дурному ученiю это была terra incognita, может быть поэтому и страшная.
И хоть тамъ были эти ужасные дожди, а все-таки хочется сказать, что это - благословенный край. Такой добрый, тихiй и провинцiальный!
Выпуск подготовили: И. Х. Тлиф, А. В. Соловьёва, С. С. Смирнов.
